Вера Полозкова. Любимые цитаты и стихи.

 

Моя любимообажаемая современная поэтесса. Эта статья для всех почитателей Веро4ки и просто любопытствующих.

 

…самое страшное: понять что-то, когда уже ничего не можешь изменить. Вообще. Что самое кошмарное - это бессилие.

 

Я вообще считаю, что женщины бывают абсолютно честны с окружающей действительностью только несколько дней в месяц, в ПМС.

 

Только это давно так, и ты, каждый раз, как окошко почты, пытаешься обновить окружающую реальность, но она с обезоруживающей регулярностью оставляет у твоих ног одно и то же разбитое корыто.

 

Я никогда бы не стала спортсменкой: я категорически не умею проигрывать.

 

У меня второй чудовищно неудачный роман за год, а от года прошло только восемь месяцев, и третий, вероятно, придет меня добить окончательно, я это чувствую.

 

Я не умею разлюбить; могу полюбить только кого-то еще. Все несбывшиеся, канувшие, бросившие планомерно копятся у меня не в сердце даже, а где-то в костных тканях, скелет формируют; составляют что-то наподобие годовых колец.

 

Питер, говорю я девушке Тане в салоне, это папа, а Москва - мама; они в разводе, и живешь ты, понятно, с мамой, властной, громогласной, поджарой теткой под сорок, карьеристкой, изрядной стервой; а к папе приезжаешь на выходные раз в год, и он тебя кормит пышками с чаем, огорошивает простой автомагистральной поэзией типа "Проезд по набережным Обводного канала под Американскими мостами - закрыт" и вообще какой-то уютнейший, скромнейший дядька, и тебе при встрече делается немедленно стыдно, что ты так редко его навещаешь.

 

 

Про осень

Чувство осени старит, но трезвит. Тянет, но лечит. Отнимает надежду. Дарует свободу.

Не жалею, не зову, не плачу.

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Осень - созерцание, безмолвие, безвозвратность. Осень - не здесь, но с высоты птичьего полета.

“Осень, мне бы

Прочь от земли...”

Осень - новый круг, новый виток. Воспоминания лихорадочно прожиты, беспорядочно свалены в кучу, бережно разложены по полочкам, шкафам и коробочкам, промаркированы, закрыты и запечатаны.

Лето - как сон: все, что успела там натворить, набрать, наполучать - все там и осталось, ничего с собой не унесешь.

Все заново. Первая минута первого тайма, счет ноль-ноль.

Осень - только мое, мое каждый год светлое горе, лед к пылающему лбу лежащего в горячке.

Горькое, горькое лекарство.

Но - панацея.

 

 

Снова не мы

ладно, ладно, давай не о смысле жизни, больше вообще ни о чем таком

лучше вот о том, как в подвальном баре со стробоскопом под потолком пахнет липкой самбукой и табаком

в пятницу народу всегда битком

и красивые, пьяные и не мы выбегают курить, он в ботинках, она на цыпочках, босиком

у нее в руке босоножка со сломанным каблуком

он хохочет так, что едва не давится кадыком

 

черт с ним, с мироустройством, все это бессилие и гнилье

расскажи мне о том, как красивые и не мы приезжают на юг, снимают себе жилье,

как старухи передают ему миски с фруктами для нее

и какое таксисты бессовестное жулье

и как тетка снимает у них во дворе с веревки свое негнущееся белье,

деревянное от крахмала

как немного им нужно, счастье мое

как мало

 

расскажи мне о том, как постигший важное – одинок

как у загорелых улыбки белые, как чеснок,

и про то, как первая сигарета сбивает с ног,

если ее выкурить натощак

говори со мной о простых вещах

 

как пропитывают влюбленных густым мерцающим веществом

и как старики хотят продышать себе пятачок в одиночестве,

как в заиндевевшем стекле автобуса,

протереть его рукавом,

говоря о мертвом как о живом

 

как красивые и не мы в первый раз целуют друг друга в мочки, несмелы, робки

как они подпевают радио, стоя в пробке

как несут хоронить кота в обувной коробке

как холодную куклу, в тряпке

как на юге у них звонит, а они не снимают трубки,

чтобы не говорить, тяжело дыша, «мама, все в порядке»;

как они называют будущих сыновей всякими идиотскими именами

слишком чудесные и простые,

чтоб оказаться нами

 

расскажи мне, мой свет, как она забирается прямо в туфлях к нему в кровать

и читает «терезу батисту, уставшую воевать»

и закатывает глаза, чтоб не зареветь

и как люди любят себя по-всякому убивать,

чтобы не мертветь

 

расскажи мне о том, как он носит очки без диоптрий, чтобы казаться старше,

чтобы нравиться билетёрше,

вахтёрше,

папиной секретарше,

но когда садится обедать с друзьями и предается сплетням,

он снимает их, становясь почти семнадцатилетним

 

расскажи мне о том, как летние фейерверки над морем вспыхивают, потрескивая

почему та одна фотография, где вы вместе, всегда нерезкая

как одна смс делается эпиграфом

долгих лет унижения; как от злости челюсти стискиваются так, словно ты алмазы в мелкую пыль дробишь ими

почему мы всегда чудовищно переигрываем,

когда нужно казаться всем остальным счастливыми,

разлюбившими

 

почему у всех, кто указывает нам место, пальцы вечно в слюне и сале

почему с нами говорят на любые темы,

кроме самых насущных тем

почему никакая боль все равно не оправдывается тем,

как мы точно о ней когда-нибудь написали

 

расскажи мне, как те, кому нечего сообщить, любят вечеринки, где много прессы

все эти актрисы

метрессы

праздные мудотрясы

жаловаться на стрессы,

решать вопросы,

наблюдать за тем, как твои кумиры обращаются в человеческую труху

расскажи мне как на духу

почему к красивым когда-то нам приросла презрительная гримаса

почему мы куски бессонного злого мяса

или лучше о тех, у мыса

 

вот они сидят у самого моря в обнимку,

ладони у них в песке,

и они решают, кому идти руки мыть и спускаться вниз

просить ножик у рыбаков, чтоб порезать дыню и ананас

даже пахнут они – гвоздика или анис –

совершенно не нами

значительно лучше нас

 

 

Мать-одиночка растит свою дочь скрипачкой..

Мать-одиночка растит свою дочь скрипачкой,

Вежливой девочкой, гнесинской недоучкой.

"Вот тебе новая кофточка, не испачкай".

"Вот тебе новая сумочка с крепкой ручкой".

 

Дочь-одиночка станет алкоголичкой,

Вежливой тётечкой, выцветшей оболочкой,

Согнутой чёрной спичкой, проблемы с почкой.

Мать постареет и все, чем ее ни пичкай,

Станет оказывать только эффект побочный.

 

Боженька нянчит, ни за кого не прочит,

Дочек делить не хочет, а сам калечит.

Если графа "отец", то поставлен прочерк,

А безымянный палец – то без колечек.

Оттого, что ты, Отче, любишь нас больше прочих,

Почему-то еще ни разу не стало

легче.

 

 

Если ты...

Если ты про мать - редко видимся, к радости обоюдной,

Если ты про работу – то я нашла себе поуютней,

Если про погоду, то город наполнен влагой и темнотой.

Если вдруг про сердце, то есть два друга, они поют мне:

«Я не той, хто тобі потрібен,

Не той,

Не той».

 

Если ты про моих друзей – то не объяснишь, как.

У того дочурка, у той – сынишка,

С остальными сидим на кухне и пьем винишко,

Шутим новые шутки и много ржем.

Если ты про книжку – то у меня тут случилась книжка.

Можно даже хвастаться тиражом.

 

Я даю концерты, вот за три месяца три столицы,

И приходят люди, приносят такие лица! –

Я читаю, травлю им всякие небылицы

И народ, по-моему, веселится.

И мне делается так пьяно и хорошо,

Что с тобой хотелось бы поделиться –

Если б ты когда-нибудь да пришел.

 

Память по твоим словечкам, вещам, подаркам,

Нашим теркам, фоткам, прогулкам, паркам –

Ходит как по горной деревне после обвала.

А у бывшей большой любви, где-то в ноябре

Первенец родился, назвали Марком.

Тут бы я, конечно, вспомнила о тебе,

Если бы когда-нибудь забывала.

 

Что ты делал? Учил своим параноидальным

Фильмам, фразам, таскал по лучшим своим едальням,

Ставил музыку, был ближайшим, всегдашним, дальним,

Резал сыр тупой стороной ножа.

За три года не-встречи дадут медаль нам.

Правда, руку на сердце положа,

 

Где-то после плохого дня или двух бутылок

Мне все снится твой кругло выстриженный затылок;

Иногда я думаю, что с тебя

Началась череда всех вот этих холодных и милых

Вежливых, усталых, кривых ухмылок

Мальчиков, что спят со мной, не любя.

Просто ты меня больше не защищаешь.

Вероятно, ты то же самое ощущаешь,

Где-то в самой чертовой глубине –

Хотя дай тебе Бог,

чтоб не.

 

 

 

Это как проснуться в пустой палате...

Это как проснуться в пустой палате,

Повыдирать из себя все трубки, иголки, датчики,

Выбежать во двор, в чьих-нибудь бахилах на босу ногу;

Что они сделают, эти чёртовы неудачники,

С обречённым тобой, подыхающим понемногу?..

 

И стоять, и дышать, и думать –" вот, я живой ещё,

Утро пахнет морозом, и пар изо рта, и мне бы

Хоть бы день!" - а уже тишина начинает сигналить воюще,

Уже сердце растёт, как сказочное чудовище,

Небо едет вниз по дуге, - и ты падаешь возле неба.

 

Твою душу легонько сталкивают корабликом

Вдоль по вечной реке, и весь мир обретает краски

И рельеф; а ты сам навсегда лежишь почерневшим яблоком,

Поздним августом, на ступенечке

У терраски.

 

 

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще;

она смотрит ему в ресницы - почти тигрица, обнимающая детеныша.

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически;

его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.

 

Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его;

его тянет снимать на пленку, фотографировать - ну, бессмертить, увековечивать.

 

Он ничейный и всехний - эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания.

Она жжет в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует - безосновательно, но отчаянно.

Даже больше, осознавая свое бесправие.

Они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

 

Ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь - ты не найдешь меня»;

она старше его и тоже почти красивая. Только безнадежная.

 

Она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала.

Она всхлипывает - прости, что-то перенервничала. Перестиховала.

 

Я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь отбрасываешь со лба;

у меня до тебя все что ни любовь - то выкидыш, я уж думала - все, не выношу, несудьба.

Зачинаю - а через месяц проснусь и вою - изнутри хлещет будто черный горячий йод да смола.

А вот тут, гляди, - родилось живое. Щурится. Улыбается. Узнает.

 

Он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо, обнимает, ластится.

Он не любит ее, наверное, с января еще - но томим виноватой нежностью старшеклассника.

 

Она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая».

Он проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объятиях, уезжая.

 

И какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла женою Лота

- остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится - и до вечера будет маяться отчего-то.

 

 

Как у него дела? Сочиняешь повод

И набираешь номер; не так давно вот

Встретились, покатались, поулыбались.

Просто забудь о том, что из пальца в палец

Льется чугун при мысли о нем – и стынет;

Нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет

Перед глазами; смейся, смотри на город,

Взглядом не тычься в шею-ключицы-ворот,

Губы-ухмылку-лунки ногтей-ресницы -

Это потом коснется, потом приснится;

Двигайся, говори; будет тихо ёкать

Пульс где-то там, где держишь его под локоть;

Пой; провоцируй; метко остри – но добро.

Слушай, как сердце перерастает ребра,

Тестом срывает крышки, течет в груди,

Если обнять. Пора уже, все, иди.

 

И вот потом – отхлынуло, завершилось,

Кожа приобретает былой оттенок -

Знай: им ты проверяешь себя на вшивость.

Жизнеспособность. Крепость сердечных стенок.

Ты им себя вытесываешь, как резчик:

Делаешь совершеннее, тоньше, резче;

Он твой пропеллер, двигатель – или дрожжи

Вот потому и нету его дороже;

С ним ты живая женщина, а не голем;

Плачь теперь, заливай его алкоголем,

Бейся, болей, стихами рви – жаркий лоб же,

Ты ведь из глины, он – твой горячий обжиг;

Кайся, лечи ошпаренное нутро!

 

Чтобы потом – спокойная, как ведро, -

«Здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро».

 

 

Нет, придется все рассказать сначала...

Нет, придется все рассказать сначала,

и число, и гербовая печать;

видит Бог, я очень давно молчала,

но теперь не могу молчать –

этот мальчик в горле сидит как спица,

раскаленная докрасна;

либо вымереть, либо спиться,

либо гребаная весна.

Первый начал, заговорил и замер,

я еще Вас увижу здесь?

И с тех пор я бледный безумный спамер,

рифмоплетствующая взвесь,

одержимый заяц, любой эпитет

про лисицу и виноград –

и теперь он да, меня часто видит

и, по правде, уже не рад.

Нет, нигде мне так не бывает сладко,

так спокойно, так горячо –

я большой измученный кит-касатка,

лбом упавший ему в плечо.

Я большой и жадный осиный улей,

и наверно, дни мои сочтены,

так как в мире нет ничего сутулей

и прекрасней его спины

за высокой стойкой, ребром бокала,

перед монитором белее льда.

Лучше б я, конечно, не привыкала,

но не денешься никуда.

Все, поставь на паузу, Мефистофель.

Пусть вот так и будет в моем мирке.

Этот старый джаз, ироничный профиль,

сигарета в одной руке.

Нету касс, а то продала бы душу

за такого юношу, до гроша.

Но я грустный двоечник, пью и трушу,

немила, несносна, нехороша.

Сколько было жутких стихийных бедствий,

вот таких, ехидных и молодых,

ну а этот, ясно – щелбан небесный,

просто божий удар поддых.

Милый друг, - улыбчивый, нетверёзый

и чудесный, не в этом суть –

о тебе никак не выходит прозой.

Так что, братец, не обессудь.

 

...У него такой запах - обволакивающий, немного ваниль, немного, кажется, мускус, теплый, глубокий, душный, насыщенно-сладкий, чуть терпкий - Moschino Uomo... Запах безумных огненных закатов, весь какой-то терракотово-рыжий, жаркий... Ммм, на город вылили, похоже, целое озеро этого аромата - он доносится шлейфом от незнакомых мужчин, из кафешек и магазинчиков, им обдают проезжающие машины - пока до тебя, наконец, не доходит, что это источает твоя одежда, так дышат твои волосы - его запахом...

 

..Как же мне больно. Как же мне сладко.

...Так ведь можно и жизнь сломать. Играючи. Как зубочистку..

 

 

Пуще славы велеречивыя,

Громче бегства из всех неволь –

Слава, слава, Неизлечимая

Безысходность Твоя, Люболь!

 

Звонче! – в белом своем халатике

Перепуганная сестра –

Воспеваю – Хвала, Хвала Тебе,

Будь же лезвием преостра!

 

Пулей – злою, иглою – жадною!

Смерти Смертью и Мукой Мук!

Я пою тебя, Беспощадная

Гибель, Преданный мой Недуг!..

 

Сто «виват» тебе, о Великая…

Богом… посланная… чума…

Ах, как солоно… Эта дикая

Боль заставит сойти с ума…

 

Как же я… ненавижу поздние

Предрассветные роды дня…

Таня! Танечка! Нету воздуха!

Дверь балконную для меня

 

Отворите…Зачем, зачем она

Выжигает мне горло – соль…

 

Аллилуйя тебе, Священная

Искупительная Люболь.

Ночь с 12 на 13 января 2004 года.

 

 

 

Так бесполезно – хвалы возносить,

Мрамор объяв твоего пьедестала…

Отче, я правда ужасно устала.

Мне тебя не о чем даже просить.

 

Мир сквозь застывающий воск – на улицах бесшумно бьются бутылки и беззвучно закрываются двери троллейбусов, а ты, сколько бы ни кричала, будешь чувствовать лишь напряжение связок – но никто ничего не услышит. Прохожие говорят знаками, беспомощно разевая рты. Краски растаянного города льются селевыми потоками по ступенькам в подземные переходы, сквозь канализационные решетки – и он становится бледен, как старая актриса, смывающая грим.

Господь полюбил немое черно-белое кино.

 

Город, задумав себя растерзать,

Смотрит всклокоченной старой кликушей…

Отче, тебе всё равно, но послушай –

Больше мне некому это сказать.

 

Людское кишение вызывает приступы тошноты. Слюняво-паточные влюбленные – уже даже не удушающее желание бросить в них банку с зажигательной смесью, а вялое отвращение, как спящие бомжи. Только старухи – тень сочувствия: совсем потухшие глаза.

Так плохо, что уже никак. Не гибельно, не истошно, не так-чтобы-руки-в-кровь – просто глухо и мертвенно. Ровно, как зеленая линия на экране электрокардиографа – ни одного колебания.

 

Очи пустынны – до самого дна.

Холодно. Жизнь – это по существу лишь…

Отче! А если. Ты. Не существуешь… –

Значит, я правда осталась одна.

Ночь с 27 на 28 января 2004 года.

 

 

Это похоже на рваную серебряную цепочку. Или на старую электричку - каждый из нас исступленно хватается за уходящего вперед, тяготясь связью с позади идущим. Двух счастливо влюбленных вагонов или звеньев цепи существовать не может, потому что они никуда не поедут, предаваясь бурной страсти прямо на рельсах, на глазах у потрясенных отъезжающих - или просто не получится драгоценной замкнутости, от которой создается ощущение бесконечья.

 

Нет-нет, ну что вы, какой суицид, какие крыши и инъекции - в такие моменты просто засыпают на заднем сидении чужой машины, сворачиваются калачиком в кресле, утыкаются в ладони, сидя на подоконнике - и получночные небесные мусорщики подбирают звонкую вышвырнутую душу, срывают этикеточку и сдают, раскуривая первую предрассветную папироску и безучастно отплевываясь.

 

Тот, кто больше не влюблен - всемогущ", - говаривала Рыжая, и я все никак не освоюсь в этом чувстве преувеличенной, дезориентирующей легкости бытия, такой, будто ослабили гравитацию и сопротивление воздуха, и стоит тебе помахать рукой кому-нибудь, как тебя подбрасывает над землей на полметра; раньше была тяжесть, и она центрировала; ты умел балансировать с нею, как канатоходец; теперь ты немножко шалеешь от дармовой простоты жизни - и своей собственной абсолютной к ней непричастности.

 

Поиск

Статистика